11 декабря 2021 г.
Игорь Карпец. Видный ученый и практик во главе уголовного розыска МВД СССР
Участник Великой Отечественной войны, генерал-лейтенант милиции Игорь Иванович Карпец возглавил ведущую службу МВД СССР, будучи признанным учёным, доктором наук, одним из главных специалистов в области криминологии и уголовного права. Редкий случай, когда руководитель успешно сочетал занятия научной работой и практическую работу по руководству Уголовного розыска страны. Ему удалось осуществить связь науки с практикой, повысить культуру и общеобразовательный уровень сотрудников, повысить престиж службы и научно-криминалистическую оснащённость подразделений Уголовного розыска СССР. С 1979 по 1984 год И. И. Карпец являлся начальником Всесоюзного научно-исследовательского института МВД СССР. Будучи начальником института, активно занимался научными исследованиями, вел большую педагогическую работу. Стал лауреатом Государственной премии СССР. В 1984 г. вновь назначен директором института прокуратуры, которым руководил до своей кончины. Представляем вниманию размышления И. И. Карпеца из книги «Сыск. (Записки начальника Уголовного розыска)» и воспоминания о нём его соратников и сослуживцев.
Фото статьи
Начальник ВНИИ МВД СССР И.И. Карпец
Из записок начальника уголовного розыска
Я пришел в уголовный розыск, пройдя испытания Великой Отечественной, блокады Ленинграда, получив после войны высшее юридическое образование, побывав на практике в прокуратуре, а в суде — народным заседателем, поработав в научно-техническом отделе милиции (что вооружило меня практическими знаниями в криминалистике), затем — на следствии. Успел я к тому времени стать кандидатом, а затем и доктором наук (уже в уголовном розыске), что само по себе было необычно. Причем никто вокруг (кроме семьи) и не предполагал даже подобного. И, — к счастью. Ибо непременно нашлись бы «доброжелатели», которые, не привыкнув работать в подобном ритме, не допускают даже мысли о том, что кто-то это может сделать (у нас ведь все, что выходит за рамки серой усредненности, кажется странным и вызывает подозрения: «Не высовывайся» — это кредо серости). И обязательно пускали бы ядовитые стрелы (что, кстати, делали впоследствии), говоря, что все это — «в ущерб работе». Когда же это произошло и все были поставлены перед фактом, тогдашний Министр внутренних дел РСФСР В. С. Тикунов наградил меня знаком «Заслуженный работник МВД» за успешное сочетание практической и научной деятельности. …Меня на работу в милицию в 1955 году пригласил тогдашний начальник Управления милиции г. Ленинграда, Герой Советского Союза, боевой генерал, командовавший танковым корпусом, бравшим во время войны Варшаву, освобождая ее от гитлеровцев, Почетный ее гражданин Иван Владимирович Соловьев (не знаю, вычеркнули ли ныне поляки из списков Почетных граждан этого замечательного человека, преследуя цели вытравить из умов и памяти нынешнего поколения все и всех, без которых и современной Польши-то не было бы, да и не только ее. Но, как говорят, из песни слова не выкинешь, многие поляки будут помнить его (не забыли бы его только на Родине!), а доблесть и геройство не вычеркнешь никакими политическими интригами. Считаю большой жизненной удачей для себя встречу и совместную работу с И. В. Соловьевым. Человек редкой внешней и внутренней красоты, блестящий ум, эрудит и столь же блестящий оратор. И, в то же время, человек, не гнушавшийся учиться у подчиненных, если чего-то не знал. При И. В. Соловьеве я работал последовательно начальником научно-технического, затем — следственного отдела. А начальником уголовного розыска стал при его преемнике Иване Николаевиче Абрамове. Вроде бы исподволь, я шел к этой службе. …Ленинградский уголовный розыск — это угрозыск со славными традициями. Он зародился как уголовный розыск нового государства именно в Ленинграде (тогда — Петрограде). Даже в тех сложнейших условиях, когда под сомнение и подозрение ставились все сыщики старой, царской школы, в Ленинграде многих из них сохранили (кроме тех, кто занимался политическим сыском), сохранили зарождавшуюся экспертно-криминалистическую службу, а потом создали новую: научно-технические отделы при УГРО, сохранили ценнейшую для работы угрозыска картотеку преступного элемента, без которой работа шла бы вслепую. Ее, правда, пытались уничтожить выпущенные на свободу Керенским уголовные преступники, так называемые «птенцы Керенского». Такую же абсурдную амнистию осуществил в 1953 году Берия. На счету сотрудников Ленинградского угрозыска было немало славных дел. Уникален и опыт его работы в условиях блокады Ленинграда в Великую Отечественную войну, когда валившиеся с ног от голода и холода сотрудники «держали город в руках», оставаясь кристально честными и самоотверженными. Многих из них голод валил с ног на улицах прямо во время операции по задержанию преступников. Умерших на саночках товарищи отвозили на кладбище и хоронили в братских могилах, сами еле держась на ногах. И это, ко всему прочему, при практически нищенской заработной плате! Но никто не роптал. И работали не с 9-ти до 18-ти. Я не защищаю этот абсурд, тем более не оправдываю такое безобразное отношение со стороны государства и общества к людям, не знающим ни отдыха, ни покоя. Но констатирую это как факт. Могу лишь сказать: «Не плюйте, сегодняшние ниспровергатели всего и вся в этих людей потому, что они «из прошлого», «из административно-командной системы» (кто-то придумал этот в общем-то бессмысленный термин?!), не вычеркивайте, что многие с удовольствием делают героические страницы истории теперь уже несуществующей страны, как и ее героев, тех людей, что писали страницы этой истории, нередко обагряя их своей кровью ради того, чтобы не пролилась кровь других людей, которых никто, кроме них, защитить не мог. А сколько из этих людей, получивших в свое время мизерную пенсию и не увеличенную после того, как эта несправедливость по отношению к работникам милиции была исправлена, поскольку этого нельзя было сделать «по закону», доживали жизнь, влача нищенское существование! Государство, предающее забвению подобное, как и его руководители, не заслуживают уважения. Оно само обречено на гибель и запустение». …Я любил и всегда больше всего буду любить свой город. В нем я родился. В нем прошли мое детство, юность, принесшие много радостей (молодость часто не видит трагедий взрослых, узнавая о них, подчас, слишком поздно). В нем я закончил школу, школу специальную — десятилетку при Ленинградской консерватории. Я меньше всего тогда думал, что стану юристом, тем более работником уголовного розыска, а больше всего хотел быть дирижером. Способности у меня были и говорили немалые. Но в канун войны, окончив школу в 1939 году, был призван в армию рядовым. И жизнь пошла по совершенно другому пути. Началась Великая Отечественная. Блокада Ленинграда. Ленинградский фронт. В 1946 году демобилизация. По стечению обстоятельств — юридический факультет университета. В Ленинграде я женился и мы с женой — Августой Евгеньевной — живем дружно и счастливо до сих пор. Здесь у нас родился сын, которым я горжусь. Здесь пришел в уголовный розыск. Здесь я стал ученым — доктором юридических наук. … Значение «Дороги жизни» для Ленинграда трудно переоценить – она несла жизнь. Перед защитниками города, находившимися внутри блокадного кольца, возникал один вопрос: сколько продержится эта дорога? Ведь, если враг сумеет ее разбить, то город погибнет в осаде. Мы, воины, понимали, какой огромной важности задача поставлена перед нами – охрана ледовой трассы. Вспоминается такой не боевой эпизод. Мне, молодому тогда солдату, было дано задание – доставить в Смольный срочный секретный пакет. Это 40—50 минут ходьбы. Но дело было в январе 1942 года – ослабевший от голода, с тяжелым кавалерийским карабином за спиной, я еле добрался до места через два с половиной часа. Сдал пакет, вышел на площадь. Кругом — ни души. Мороз лютый. Ощутил такую слабость, что не мог стоять, упал на колени. Знал: «Если упаду, то погибну». Силой воли заставил себя подняться, опираясь на карабин, с трудом встал и поплелся. Эх! Если бы был хоть кусочек хлеба… Обратный путь до расположения своей воинской части я проделал за четыре с половиной часа и только там свалился без сил. Очнулся уже в госпитале. Памятно мне, конечно, и участие в концерте, когда исполнялась «Героическая Ленинградская симфония» Дмитрия Шостаковича. Тогда из воинских частей пригласили многих музыкантов. Я играл на тромбоне. Это было в августе 1942 года. Мы хотели показать, что ленинградцы не сломлены блокадой, что мы победим! Тяжелые испытания выпали на долю всех защитников и жителей блокадного города. Но каждый ощущал себя бойцом, ответственным за судьбу города, каждый боролся, преодолевая трудности. Не знаю, сегодняшнее поколение сумело бы выдержать такое? Было и иное. Еще в студенческие годы (1950 г.) меня пытались «научить» не иметь собственного мнения, «не идти против линии партии», исключив на партбюро из КПСС (я был тогда парторгом курса). Однако общее собрание провалило это решение — ведь большинство были фронтовики, знавшие цену и хорошему, и плохому. Партбюро осталось в одиночестве. Но что меня тогда потрясло: в его составе, кроме секретаря — Безбородова — с бериевскими замашками, были вроде бы умные люди — профессора и доценты, в том числе прошедшие войну, мои и наши учителя! Опустив глаза вниз, они послушно поднимали руки вверх. Не буду, однако, далее говорить об этом. К разговору об уголовном розыске это отношения не имеет. Одно важно: я утвердился в том, что если ты прав, — борись до конца, будь всегда самим собой. Понял я, что и в те времена не все были рабами. Вопреки мнению тех, кто в 80-е и 90-е годы, в пылу политической борьбы пытались и пытаются всех судить на один манер. … Защита докторской диссертации (уже в новой должности), причем на заседание Ученого Совета я приехал, едва успев переодеться, ибо в этот день в город приехал Ф. Кастро и я отвечал за общественный порядок в одном из районов, через который следовал кортеж автомашин. Так или иначе, но на следующий день после защиты, в газете «Известия» появилась маленькая, информационного характера статья, подписанная тоже ныне известным журналистом и писателем Б. А. Гусевым (он, кстати, внук известного врача, состоявшего при последней царской семье, специалиста по тибетской медицине — Бадмаева, разделившего трагическую судьбу тех, кого он лечил) и называвшаяся «Подполковник милиции — доктор наук» (мне это звание тогда только-только присвоили), где основным тезисом было то, что впервые в стране практический работник, без отрыва от работы, стал доктором наук.
Фото статьи
Выступление И.И. Карпеца
Результат этого всего? Вызов в Москву. Двойной вызов: от Тикунова В. С. на телевидение для участия в первом «милицейском» «Огоньке». О том, куда второй вызов мне Тикунов В. С. по телефону не сказал, объяснив, что об этом — в Москве. Второй вызов был в ЦК КПСС, перевернувший все жизненные планы. Там, оказывается, газеты читали. Не буду утомлять подробностями. Скажу лишь, что мне было предложено переехать в Москву, оставить практическую работу и возглавить создаваемый в стране институт по изучению преступности (полное его название: Всесоюзный институт по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности). Сама по себе возможность возглавить научный коллектив такого уровня и рода, да еще с таким необычным научным направлением, было лестно. Правда, судьба предшественников (а подобного рода институт существовал в 20-х — начале 30-х гг.) была не очень завидна. Причин преступности, так утверждала официальная теория, при социализме не было, преступность «неуклонно снижалась» и вот-вот должна была исчезнуть. Но были, видимо, здравомыслящие люди, которые знали, что преступность росла, чего не знало население, видели, что весь мир имеет ученых и институты, изучающие эту сложнейшую социальную проблему, поняли, наконец, что раз есть отрицательное явление, то надо с ним бороться не с помощью проклятий, заклинаний и объявления пережитком, который просто обязан быть «ликвидирован», а познав его. Мы же, с нашей прямолинейной пропагандой, оставались на обочине развития науки, одновременно извращая практику. Возвращаясь к судьбе предшественников, скажу, что один из них, например, профессор А. С. Шляпочников, работавший в институте, пробыл в местах заключения длительный срок, в том числе за утверждение, что при социализме есть причины преступности (как же! Это ведь клевета на социализм!). Можете представить себе, каково было мне, зная все это, садиться в кресло директора. Не говоря уже о том, что Москва не очень-то охотно принимала «варягов», и предстояло еще доказать, что ты — ученый, а не ученый, вышедший из милиционеров. В 1966 году общественное и научное мнение было взбудоражено появлением в журнале «Советское государство и право» № 6 моей статьи, в которой был выдвинут тезис о том, что преступность — закономерное для социализма явление. Ее публикация — показатель смелости редколлегии. Свыше сорока писем было написано (подавляющее большинство учеными (!), главным образом, обществоведами в ЦК КПСС с протестами против этого тезиса и даже с требованиями привлечь автора к ответственности какой?!). Пришлось объясняться. Долго. Но не безуспешно. «Там» поняли, что я прав. Но посоветовали заменить впредь слово «закономерное» на «объективно обусловленное», что, в конечном счете, одно и то же (и чего мы не сделали, кстати). Учеными же криминологами (криминология — это та наука, которую нам пришлось восстанавливать, подобно кибернетике, в правах) этот тезис был встречен с удовлетворением. В общем, работа в науке — это особый срез жизни, полный своих противоречий и борьбы, успехов и неудач. Хотя, собственно, и будучи на практике, я занимался наукой, чувствуя себя ученым, и в научном осмыслении преступности опирался на практику. Нельзя отрывать одно от другого. Это старая, но вечная ошибка людей, ослабляющая их усилия в борьбе со злом. Скажу лишь, что, в конечном счете, в 1984 году вместе с группой моих коллег за создание теоретических основ криминологии мне была присуждена Государственная премия. Это была наша общая победа над пропагандистским и идеалистическим пониманием преступности как явления. Но до этого у меня вновь был длительный период практической работы. И тоже начавшийся с приключений. Уезжая из Ленинграда, я чувствовал, что, скорее всего, обратно не вернусь. Тем приятнее был маленький сюрприз, подготовленный не начальством, а сотрудниками уголовного розыска. Они собрались полным составом, тепло проводили меня и подарили наручные часы, где было выгравировано: «От сотрудников ленинградского уголовного розыска». Правда в Москве случился казус. Часы эти у меня украли — вор «форточник», типа дачных воров. Украл у начальника уголовного розыска страны! Не правда ли,— забавно. Его вроде нашли, и он сказал, что, прочитав выгравированную надпись, испугался и бросил часы в Москву-реку. Что ж, вещи нет, но память — осталась. Такого рода памятные подарки дороже иного ордена.
Фото статьи
Вспоминая случай с застреленным знаменитым львом Кингом, министр Щелоков объяснял свою позицию тем, что при Берберовых и Образцове не мог себя вести иначе: «Они любимого льва потеряли! Кормильца своего! Я должен был отчитать этого лейтенанта!» (На фото первый ряд, слева направо) Н. А. Щелоков, И. И. Карпец, начальник Управления учебных заведений МВД СССР А. У. Черненко, помощник министра И. С. Осипов

…Где-то в конце февраля 1969 года в моем кабинете директора института раздался телефонный звонок. Звонил адъютант министра внутренних дел Н. А. Щелокова и сказал, что соединит меня с ним. Его сравнительно недавно назначили на эту должность. Я спокойно отнесся к этому звонку, ибо контакты ученых института с сотрудниками и руководством практических правоохранительных органов были делом естественным. Я был частым гостем на заседаниях коллегий Прокуратуры СССР, Пленумов Верховного Суда СССР, на различных совещаниях в МВД не только в высших, но и в низовых (что очень важно) органах. Систематически присутствовал и на заседаниях Президиума Верховного Совета СССР. Кстати, первый в послевоенный период обстоятельный доклад с научным анализом состояния преступности в Союзе в середине 60-х гг. в Президиум Верховного Совета был подписан Генеральным Прокурором СССР Р. А. Руденко, Председателем Верховного Суда А. Ф. Горкиным и мной, что говорило о том, что с наукой стали считаться. Правда, он был секретным (как многое в те времена), но уже сам факт составления такого доклада означал немало. (Потом, правда, вновь на долгое время, ученых — к составлению таких докладов не привлекали — мы работали над такими обобщениями самостоятельно). Звонок же министра был о другом. Он предложил мне занять пост начальника уголовного розыска страны, сказал, что сразу же присвоит звание комиссара милиции, введет в состав коллегии и пр. и т.п. Этого я не ожидал, Щелокова не знали, честно говоря, даже не слышал о нем до его назначения, ибо он не был юристом. Я сказал, что предложение это для меня неожиданно, что я не собирался вновь возвращаться на практическую работу. Министр настаивал. Я отговаривался. Он просил меня подумать. Я сказал, что подумаю. С облегчением повесил трубку телефона, а в душе возникло беспокойство. Как перед отъездом из Ленинграда. Тогда настойчивость, подкрепленная властными партийными полномочиями бывшего тогда заведующим отделом адм. органов ЦК Н. Р. Мироновым (погибшим в авиакатастрофе под Белградом) привела к резкому изменению жизни. Теперь в голосе Н. А. Щелокова звучала та же настойчивость. Только я не знал тогда, что это за человек, не знал, что если он что-то задумывал, то этого добивался, имея поддержку «самого» Леонида Ильича. И, грешным делом, подумал, что, не получив согласия, министр от меня «отстанет». Прошел месяц. Я уехал в командировку за границу, в Австрию, на заседание бюро Международной Ассоциации юристов демократов, вице-президентом которой я тогда являлся. Было это в марте 1969 года. В Вене я познакомился с советским послом, очень известным дипломатом Борисом Федоровичем Подцеробом. Он был человеком высокой культуры, большой любитель и знаток классической музыки, прекрасный шахматист, побеждавший именитых мастеров. Мы, почувствовав взаимную симпатию, сблизились с ним за несколько дней моего пребывания в Вене. Были на концерте знаменитого венского симфонического оркестра и даже поиграли в шахматы. В один из дней, после обеда, я был в номере гостиницы. Раздался телефонный звонок и дежурный по посольству сказал, что Б. Ф. Подцероб посылает за мной машину, мне срочно нужно приехать в посольство для разговора с Москвой, а персонально — с министром внутренних дел. Вот уж чего я не ожидал! Когда я приехал в посольство, Б. Ф. Подцероб поинтересовался, почему звонит министр внутренних дел? Логичнее было бы, если бы меня искали Генеральный Прокурор или Председатель Верховного Суда. Я сказал, что не знаю, но догадываюсь. В это время зазвонила Москва. В телефонной трубке раздался голос Н. А. Щелокова: — Игорь Иванович! Здравствуйте. Так Вы согласны с моим предложением пойти на работу в министерство, принять уголовный розыск? У Вас было достаточно времени подумать. Да и я об этом уже поговорил с Леонидом Ильичем и Алексеем Николаевичем! (имелись в виду Брежнев и Косыгин). Отвечайте, — да или нет? Я даже оторопел от такого громкого созвучия «высоких имен», якобы во мне заинтересованных, поняв, впрочем, что это способ давления. — Неужели я должен говорить это сейчас, здесь, в Вене? — спросил я. — Мы с Вами, Николай Анисимович, даже в Москве не очень-то подробно обсуждали этот вопрос. Кроме того, организационно. Вы знаете, при ком создан наш институт, я подчиняюсь Генеральному Прокурору и Председателю Верховного Суда, а я с ними вообще об этом никаких разговоров не вел. Поскольку не решил вопрос для себя. — Ну, во-первых, у Вас было время и подумать, и поговорить, с кем Вы хотели бы, во-вторых, Вы не беспокойтесь, я это беру на себя,— сказал министр. — И, все-таки, прошу Вас подождать, пока я вернусь в Москву. — Хорошо. Но как только вернетесь, прошу сразу же зайти ко мне. Мы попрощались. Б. Ф. Подцероб, с удивлением слушавший наш разговор, сказал: — Ну, Игорь Иванович! Много уже лет я на свете живу, много повидал, но чтобы звонили за границу, агитируя идти на работу в Союзе, вижу и слышу впервые. Тем более, что через два дня Вы возвращаетесь в Москву. Вот нетерпение! Впрочем, я слышал, что быстрота и натиск — стиль Н. А. Щелокова. Ну и что Вы думаете? — Не знаю, — сказал я. — Чтобы очень хотелось, — так нет, но и сопротивляться оснований нет: ведь это моя работа. Потом я действительно не знаю, как к этому отнесутся Р. А. Руденко и А. Ф. Горкин? …Когда я вернулся в Москву, зашел к тому и другому, понял, что они уже «подготовлены». Руденко лишь спросил, откуда я знаю Щелокова? На что ответил, что я его совсем не знаю. А милый человек А. Ф. Горкин мне посочувствовал, после того, как я сказал, что мне жаль уходить из института, в который вложено столько сил. Зашел я и в Отдел административных органов ЦК, к заведующему отделом Н. И. Савинкину. Он мне сказал так: «Если Вы пришли ко мне за защитой, чтобы не идти в МВД, то я ничем Вам помочь не могу. Если же Вы пришли ко мне за советом, то я Вам советую не отказываться». Все встало на свои места. Было ясно, что судьбу мою уже решили. Так было всегда в те времена. Хорошо, что это было решение «в мою пользу». Бывало и иначе, что, конечно, мягко говоря, хуже, а нередко и просто плохо. Впрочем, вопросы назначения на ту или иную должность или снятия с нее в любой системе и в любой стране происходили и происходят по похожему сценарию. С той лишь разницей, что, скажем, на Западе, если назначают на официальный пост какого-то состоятельного человека или хорошо обеспеченного ученого, то когда «его уходят» или он уходит сам, он состоятельным и остается, и продолжает пользоваться уважением. У нас же неудавшегося или неугодного руководителя или «опускают» на самый низ, или просто низводят до ничего. Причем, политические обвинения — самое страшное. Не дай Бог было прослыть «политически неустойчивым». Снятый с работы человек теряет все или почти все. Он ведь не состоятельный, как на Западе. От него отворачиваются те, кто вчера еще заискивал перед ним. Так оборачиваются на деле разговоры о гуманизме, уважении к личности и т.п. Поэтому напрасно некоторые люди завидуют «положению». Как говорят, сверху падать больнее. Ответственность же, если работать добросовестно (а только так и надо!), — колоссальная. Да и положение положению — рознь. Есть чиновники (употребим условно это слово) командующие и контролирующие (их всегда много, и некомпетентных) и есть — работающие, хотя и руководящие (этим — всегда трудно), но они «сгорают» куда быстрее первых. И мне, ученому, да и уже кое-что видевшему человеку, особенно в Москве, прекрасно все понимающему, было непросто принять решение и взвалить себе на плечи «криминальный груз» такой огромной страны. Меня уверяли: «Поможем!!!» — знакомое слово, работавшее до той поры, пока тот, кого уговаривали — соглашался. Дальше же «поможем» или «поможем уйти» зависело не только от работы, но и от того, как сложатся отношения с самим начальством, либо с его приближенными (с теми, кто назывался и называется «теневым кабинетом», состоящим из сонма помощников, консультантов, референтов, а порой и вовсе странных людей, неизвестно откуда взявшихся, вроде бы, посторонних, но почему-то крутящихся «около» (при Щелокове Н. А., как потом выяснилось, их было, образно говоря, навалом). Ныне, по моим наблюдениям издалека, таких людей во всех структурах стало еще больше. Ничто не стоит на месте: критикуй старое и иди вперед (по старому)! Иными словами, решение состоялось. Я стал начальником угрозыска страны, членом Коллегии МВД, получил звание комиссара милиции 3 ранга. Впоследствии стал генерал-лейтенантом. Это высшее звание в милиции.
Фото статьи
Начальник Управления милиции г. Ленинграда, Герой Советского Союза, Почётный гражданин Варшавы Иван Владимирович Соловьёв 
…Должен сказать, что наша профессия всегда привлекала писателей, музыкантов, киносценаристов, вообще представителей творческой интеллигенции. Не случайно в театрах ставят спектакли о милиции, в кино — это вообще одна из любимых тем, музыканты в содружестве с поэтами (я имею в виду, конечно, в первую очередь композиторов) написали немало песен, многие из которых на слуху у людей и до сей поры. Я уверен, что что бы далее не произошло со страной, развалится она на еще более мелкие, да еще враждующие между собой части или нет, если ее даже захлестнет преступность вообще и мафиозная, в частности, люди моей профессии нужны. И о них, в конечном счете, а не о преступниках люди будут слагать саги. Как и о тех, кто хотел сделать страну страной, а не развалинами.

Меня тоже Бог не обделил знакомствами этого рода. Более того, давая консультации писателям ли, сценаристам ли, кинорежиссерам, я стремился к тому, чтобы ситуации, ложившиеся в основу произведения, были правдивыми, чтобы со страниц книг или с экранов звучали слова правды, справедливости, нравственности и законности. Нередко мы спорили до хрипоты, отстаивая свой взгляд на проблему, ибо у людей разных специальностей свои, нередко далековатые, мягко говоря, от истины (научной) взгляды на преступность. Я вспоминаю, как спорили мы с Юлианом Семеновым, когда ставили фильм «Огарева, 6» и особенно спектакль в театре им. Н. В. Гоголя под тем же названием, под руководством известного режиссера Б. Г. Голубовского, где я был консультантом. Ю. Семенову уж очень хотелось вставить в текст рассуждения о том, что есть, якобы, какая-то прирожденность, предрасположенность человека к преступлениям (мотивы, навеянные жившим много лет назад итальянским ученым-психиатром Ч. Ломброзо). Такой взгляд довольно устойчив среди некоторой части людей и поныне, хотя наукой он давно опровергнут. Переубедить молодого писателя — сравнительно нетрудно. С «мэтром» же пришлось совсем не просто. В конкретном случае я «победил», однако в каком-то другом своем произведении Ю. Семенов все-таки «в порядке постановки вопроса» вернулся к этой проблеме. Но уже без меня.

Когда в 1963 году, работая в Ленинграде, я защитил докторскую диссертацию, то получил поздравления от тогда незнакомых мне С. В. Михалкова, с которым знакомство с тех пор не прерывалось и от А. Адамова. Были мы друзьями с Ю. Никулиным, знал певца и артиста М. Бернеса, композитора М. Табачникова и многих других.

Целой вехой в фильмах подобного рода я считаю фильм «Рожденная революцией» (оставим в стороне название, которое многим сегодня не по нутру, как, впрочем, если отвлечься от политических симпатий или антипатий, действительно несколько формально-амбициозно, что ли. Кстати, авторы А. Нагорный и Г. Рябов, выпустив позднее на этом материале книгу, назвали ее более удачно: «Десять повестей об уголовном розыске»). В этом фильме важно, что каждая его серия — из жизни. Интересен и прием: начать жизнь героя с молоду и закончить преклонным возрастом, а также показать семейную преемственность в выборе профессии. Помню, во всяком случае, если во время демон-

С удовольствием вспоминаю совместную работу с двумя известными писателями-сценаристами — М. Маклярским (помните его «Подвиг разведчика»?), К. Рапопортом (и его «Офицеров»?) и режиссером киевской студии им. Довженко Суламифью Моисеевной Цыбульник над двумя фильмами — «Инспектор уголовного розыска» и

«Будни уголовного розыска». Первый фильм получил известность во многом из-за участия в нем Ю. Соломина. Понравился мне в этом фильме и прекрасный, на мой взгляд, актер Б. Зайденберг, в «Инспекторе», игравший прокурора, а в «Буднях», после того, как Ю. Соломин почему-то отказался от участия в фильме, который предполагался как бы продолжением «Инспектора», я предложил Б. Зайденбергу «перейти» из прокуратуры в милицию на должность уже не инспектора, а начальника уголовного розыска, что он с успехом, на мой взгляд, и сделал.

«Будни» мне лично дороги именно буднями, а не детективной броскостью, что и есть правда жизни. Эту идею прекрасно поняли и сценаристы, и режиссер (хотя у специалистов кино оценка была неоднозначна, зато кинопрокат показал тогда одну из самых высоких цифр посещаемости).

После демонстрации фильма по телевидению улицы не пустели так, как во время показа «Семнадцать мгновений весны», то, во всяком случае, прохожих становилось меньше. Мы консультировали этот фильм вместе с зам. министра Б. Т. Шумилиным и немало сделали для того, чтобы каждое конкретное дело (серию) «привязать» к конкретной же обстановке того времени, о котором шла речь. Сейчас историки эти периоды толкуют по-иному, но, каждому толкованию свое время. Так или иначе, создатели сериала были удостоены Государственной премии.

Я понимаю, что сегодняшние критики фильма найдут и «апологетику» и еще немало чего-нибудь. Однако, во-первых, это история и от нее никуда не уйдешь, а во-вторых, уже тогда мы показали злоупотребления 37-го года, как и то, что были люди, если и не всё, то многое понимавшие. Уверяю, не все тогда на это решились бы. Но история была историей. Она состоялась. И не нам ее отменять. И еще: нельзя смешивать бывший КГБ (особенно его подразделения, занимавшиеся «внутренними» делами), с милицией, уголовным розыском, в частности, работники которого сами-то нередко были жертвами необоснованных репрессий.

Но вернемся лучше к союзу литературы, искусства и уголовного розыска.

Мне думается, что союз этот не случаен, не конъюнктурен, не выражение того, что у одних масса острых сюжетов и реальных психологических драм, а другие на этом материале делают себе известность. Этот союз — требование жизни. Он столь же естественен, сколь же естественен эксперимент в науках. Читать партитуру жизни должно по самой жизни, а не по придуманным ситуациям. И если принять формулу, тоже ныне не популярную, что писатель — инженер человеческих душ (а значит,— не только писатель в классическом понимании этой профессии, но и сценарист, и режиссер, и журналист — словом все те, кто может «показать» сложности жизни так, чтобы это запомнилось, чтобы служило воспитанию чувств, настроений, верований людей), то нет ничего естественнее этого союза. Совсем бывает приятно, когда из рядов работников уголовного розыска (или других представителей правоохранительных органов) выходят люди, владеющие пером, становящиеся писателями. Они популярны и их немало (назову лишь некоторых: братья Вайнеры, Н. Леонов, Э. Хруцкий, В. Словин, И. Скорин и др.).

Мне приходилось консультировать еще ряд фильмов. Думаю, что один из них заслуживает особого внимания. Это — фильм по сценарию Э. Хруцкого «Последняя осень», в котором впервые уже не приоткрываются, а открываются ранее закрытые от неискушенных людей страницы взаимоотношений внутри МВД конца 70-х — начала 80-х гг. и роль коррумпированных руководителей партгосаппарата, имевших влияние если не на МВД в целом, то на отдельные его звенья и работников, насаждая там, кстати, «своих» людей.

Я уж не говорю о том, что удел начальника уголовного розыска — это многочисленные интервью для газет, журналов, иностранных корреспондентов. Периодическая пресса может вознести человека (подчас, незаслуженно), может, грубо говоря, и утопить его (тоже, подчас, незаслуженно). Я исходил всегда из презумпции, согласно которой настоящий журналист — добросовестен. Может быть мне везло, я имел дело, как правило, именно с такими людьми.
…Самое трудное — это раскрыть мелкую кражу. А их — много, всегда очень много. Из этого «много», чаще всего и складывается процент нераскрытых преступлений. И еще. Чем более профессионализируется преступник, а уголовный розыск «омолаживается», тем больше остается нераскрытых преступлений. Масса «мелочи» (хотя следует со всей определенностью сказать, что для человека, потерпевшего от преступления,— мелочей нет, для него все свое — дорогое, личное, часто невозместимое, это тоже должен иметь в виду сыщик) всегда захлестывала работников. Невозможность справиться с этим валом (численно сотрудников уголовного розыска для эффективной борьбы с преступностью не хватало — и в бывшем Союзе, и ныне) и было, в числе прочего, одной из причин весьма низкой, подчас, раскрываемости преступлений и, даже, наличия такого (вынужденного в значительной части случаев) должностного проступка или злоупотребления, как сокрытие преступлений от учета. Так «вал преступности» при нехватке «рабочей силы», система учета преступлений и отчетности, формальные оценки работы, не только ставили абсолютно честных сотрудников в тяжелейшие условия работы, но даже под угрозу уголовной ответственности. Не очень приятная перспектива, не правда ли? Расскажу ниже о том, к чему привели мои попытки бороться с этим. Я испытываю чувство удовлетворения, что в условиях жесткой системы поставил этот вопрос, боролся за справедливость и могу констатировать, что ныне этот «пресс» уже не так жесток. Но при всем этом я считаю необходимым продолжать со всей строгостью подходить к тем сотрудникам, которые из-за лени ли, либо по каким-то иным мотивам работают недобросовестно и заведомо идут на укрытие преступлений от учета. Это не что иное, как позор для профессионала сыщика. Известно, что сокрытие преступлений меняет в «лучшую» сторону цифру преступности и этого нередко хочет начальство разных уровней. Идти на поводу таких желаний ни в коем случае нельзя, ибо это может обернуться еще более высокой цифрой преступности и тяжкими преступлениями.
Фото статьи
Министр Н.А. Щелоков и И.И. Карпец
…Однажды утром, в один из летних дней семидесятого года, позвонил по телефону адъютант Щелокова и сказал, что министр просит меня срочно зайти к нему. Спустившись с четвертого этажа на третий, и зайдя в кабинет министра, я увидел там народного артиста С. В. Образцова, а также неизвестных мне мужчину и женщину южного типа, страшно возбужденных и буквально наступавших на министра. И если С. В. Образцов был сдержан, то мужчина и женщина своим эмоциям дали волю вовсю. В кабинете же, буквально забившись в угол, сидел на стуле, сгорбившись, опустив голову, неизвестный мне лейтенант милиции. Брызгая слюной, мужчина и женщина требовали принятия самых строгих мер, вплоть до привлечения к уголовной ответственности, к этому лейтенанту. И тут я понял, что мужчина и женщина — это небезызвестные тогда супруги Берберовы, о которых печать взахлеб писала, как об удивительных людях, «воспитавших» льва, живущего с ними «одной семьей». Я не специалист по дрессировке львов и даже мышей, но всегда думал, что хорошим история с «воспитанием» царя зверей не кончится: хищник есть хищник. Утром в сводке происшествий прочитал, что гулявший на свободе лев (Берберовы позволили ему это или прозевали, когда лев решил погулять без присмотра) напал на оказавшегося у него на пути человека и одним из работников милицейского наряда, прибывшего на место происшествия по вызову увидевших льва людей, лев был убит. Ему «пришла в голову» мысль, что с человеком можно «проиграть» и даже пожевать его голову, что он и сделал, почувствовав запах крови человека. Застрелил льва Гуров — тогда оперуполномоченный угрозыска в одном из райотделений милиции Москвы. Человек, голову которого на глазах у замерших от ужаса людей жевал лев, был спасен. Случилось это в парке близ «Мосфильма», в перерыве съемок кинокартины, где одним из главных действующих лиц был этот лев. И Берберовы, и даже Образцов доказывали Щелокову, что потеря льва невозместима, что это ущерб «престижу страны» (!), что сорван грандиозный опыт воспитания хищника и прочее, и тому подобное. А лейтенант милиции — преступник. — Ну что будем делать, Игорь Иванович, с лейтенантом? — спросил министр. — Ведь это Ваш подчиненный, из угрозыска. Вместо того, чтобы бороться с преступниками, он убивает львов. Да еще каких львов! Таким не место в милиции. Я взглянул на Гурова. На нем не было лица. Он обреченно ждал «приговора». И тут во мне закипело чувство возмущения. Берберовы, да и Образцов, сконцентрировали внимание Щелокова на льве, зная, к тому же его слабость к «творческой интеллигенции», которой он всегда хотел потрафить к месту и не к месту, наживая «капитал признания». О возможной же гибели человека — молчали. Я слушал, долго слушал их слова возмущения. Видел, что Щелоков целиком на их стороне. Не выдержав, наконец, этого, обращаясь к Образцову, сказал: — Сергей Владимирович, а почему Вы молчите о человеке, который остался жив только благодаря этому лейтенанту? Чья жизнь по Вашему дороже: человеческая или жизнь льва? А если этот человек к тому же, единственный кормилец в семье! Кто им возместит его? Что? — Вы или Берберовы будут содержать эту семью? Или может быть государство? Берберовы обязаны были следить за своим питомцем. Они виновны в происшедшем. Если он не трогал их, то это не значит, что он перестал быть хищником, и опасным (кстати, в этой семье эксперимент со львом — только другим — все-таки кончился трагически)? И последнее. А если бы на месте этого человека был кто-то из Ваших близких, что тогда сказали бы Вы? Требовали наказания лейтенанта или, наоборот, — его поощрения? К Берберовым я не обращался и не смотрел на них. Наступило молчание. Почувствовав, что должен уйти, оставив министра наедине с его посетителями, я сказал: «Разрешите идти, товарищ министр». Задумавшийся Щелоков, не сразу сказал: «Идите!» Через некоторое время министр снова позвал меня. Он был уже один. — Вы знаете, Игорь Иванович, Образцов растерялся после Ваших слов. Да и Берберовы поспешили закончить разговор, требуя, все-таки, наказания лейтенанта. — Ни в коем случае этого делать нельзя, товарищ министр. Более того, лейтенант — молодец. Решителен. Быстро и точно сориентировался. — Ну хорошо, не будем его травмировать, — подвел итог министр. Через некоторое время, получив хорошие отзывы работавших с ним сотрудников, я пригласил Гурова к себе, обстоятельно поговорил и предложил перейти в Главк — инспектором, посадив его на участок, связанный с предупреждением краж. Здесь он и начал заниматься профессиональной преступностью. Не всем это тогда понравилось, особенно в штабе, где сочувствовали Берберовым. И я не удивился, когда через месяц меня пригласил к себе министр и спросил: — Вы что, взяли к себе на работу Гурова? — Да, — ответил я. — Вы уверены, что он толковый человек, что подходит для министерства, может быть сыроват? — Мне кажется, что он вдумчивый человек, ну, а в смелости, как Вы знаете, ему не откажешь. — Ну, смотрите, — сказал министр. Через некоторое время Гуров попросил у меня разрешения поступить в заочную аспирантуру в Московский университет на кафедру профессора Н. Ф. Кузнецовой. Работал он над проблемой криминального профессионализма. Защитил диссертацию. А первая его книга на эту тему, правда, с грифом «секретно», вышла под моей редакцией. Без этого она света не увидела бы. Ее и потом старались замолчать. В дальнейшем всем, боровшимся за правду о преступности, пришлось испытать немало неприятностей. То, что происходит сейчас в «новом» обществе, не сравнимо с теми годами, о которых я веду речь. Однако уже тогда зрели процессы и явления, которые вырвались со страшной силой наружу в годы перестройки и последовавшую затем эпоху развала и анархии. Собственно, другого и ожидать было нельзя. …Сейчас происходит стремительное сращивание общеуголовной преступности и экономической. Бороться с последней было уделом аппаратов БХСС, потом к ним «подключился» КГБ, а следствие по делам наиболее тяжким вела прокуратура. Преступники, которыми занимался уголовный розыск, не терпели расхитителей должностников, считая их врагами государства. Расхитители же шарахались от уголовников, как от огня, тоже считая именно их врагами государства. Так и жили, пока не почувствовали нужды друг в друге. Сегодня их «единение» просто трогательно. Нанять за деньги убийцу или погромщика, или «защитника» своей собственности – мало кого останавливает. Об этом с удовольствием пишет пресса. В 70-е годы наемные убийцы тоже были. Преимущественно в южных республиках. Однако не столь многочисленны, не действовавшие цинично открыто. Подпольные миллионеры нанимали охранников из воровского (в широком смысле слова) контингента. Но опять же, это было более характерно для юга и востока страны, чем для центра и запада. Хотя и осторожно шли преступники и на подкуп работников правоохранительных органов. Сами работники милиции тоже нередко совершали преступления, причем, тяжкие. Главное управление уголовного розыска было непримиримо к таким преступлениям и преступникам. …Статистика преступности с каждым годом ухудшалась. Точнее, не статистика, а реальная цифра преступности. Особенно болезненно на это реагировал Отдел административных органов ЦК КПСС, без конца задававший вопрос: почему растет преступность?! Трудно, вероятно, было смириться с тем, что объективные социальные процессы есть причина этого. Все чаще «там» задавали этот вопрос министру, а он, естественно, приходя после очередного «вечера вопросов и ответов», задавал эти вопросы нам. Когда мы, разговаривая с ним в спокойной обстановке говорили о зависимости цифры преступности от экономического положения, социальных процессов, т. е. от того, о чем он сам говорил в своих докладах, он соглашался. Пытался в ЦК отговариваться, но снова и снова возвращали нас к тому, что надо «не допускать роста преступности». Естественно, последовала и реакция. «Забыв» о значении объективных закономерностей, стали наказывать и даже снимать с работы руководителей и сотрудников «за рост преступности». Так субъективное стало побеждать объективное. Доставалось и нам, руководству Главка, в частности мне. Субъективизм в оценках работы и сотрудников усилился, когда в конце 70-х гг. «к власти» пришел Чурбанов, сначала заместитель министра по кадрам, а затем и первым заместителем. В министерстве немедленно появилось немало людей, ориентировавшихся уже не на Щелокова, а на Чурбанова. Сложилась своеобразная обстановка скрытого двоевластия. Причем Щелоков был ближе к Брежневу по работе, а Чурбанов был зятем. И этим все сказано. Немедленно поползли слухи, что Щелокова «выдвинут» куда-то, а Чурбанова назначат на его место. Время, однако, шло, а «перестановка» эта не осуществлялась. И не думаю (даже если не испытывать к нему положительных чувств), что Щелокову в этой атмосфере было комфортно (он не мог не знать о «заспинных» разговорах). Чурбанов же, демонстрируя самостоятельность, стал разъезжать по стране, а в МВД «готовил» смену кадров. Ему об этом сказали в ЦК КПСС — «чтобы не засиживались!». Участились критические замечания и в адрес уголовного розыска. Особенно по итогам 1976 года, когда повысилась цифра преступности и снизился процент раскрываемости преступлений. Однако в 1977 году показатели улучшились и формальные основания для критики исчезли. Но не на долго. Обострились отношения внутри руководства министерства и еще из-за одного, но весьма многозначительного факта. В свое время для армии, МВД, флота, МИДа и еще ряда министерств и ведомств обычным явлением было то, что в их структуре, даже плохо подчас замаскированные, сидели на разных должностях, преимущественно в кадровых аппаратах, сотрудники КГБ. Их дело было «блюсти политическую нравственность» сотрудников этих учреждений. Не знаю, как насчет нравственности, а насчет обстановки наушничества, в связи с этим, было «все в порядке». Когда было воссоздано МВД СССР, сотрудники КГБ остались только в войсках. В аппарате министерства их не стало. Это было странно, но факт. Однако к концу 70-х гг. стали поговаривать в кулуарах о «восстановлении» этой службы во всей системе МВД. Долгое время разговоры оставались разговорами. Мы надеялись, зная о непростых отношениях между Ю. В. Андроповым и Н. А. Щелоковым, что этого не произойдет, ибо восстановление института официальных соглядатаев обострило бы и без того не простую обстановку внутри министерства. Могу лишь сказать, что официально с нами, членами коллегии, ни министр, ни кто другой не советовались. Когда я спросил как-то об этом в административном отделе ЦК КПСС, мне, как говорят, ответили уклончиво. Но дыма без огня не бывает. В этом мы вскоре убедились. Как-то на заседании коллегии министр, неожиданно для всех (или, во всяком случае, для большинства), поставил этот вопрос без всякой подготовки, на обсуждение. Причем докладчиком был Крылов (к этому времени он уже был освобожден от должности начальника штаба и назначен начальником Академии МВД СССР). Все были в крайнем недоумении. Начался весьма резкий обмен мнениями. Подавляющее большинство членов коллегии выступили против этого «нововведения», прямо указав на недопустимость возврата к методам 37-го года. Я был среди самых активных противников этой идеи, выступив первым. Оставшись в меньшинстве, министр отступил, отложив решение вопроса на неопределенное время. Однако победа тех, кто был действительно прогрессивен и действительно стоял за соблюдение законности, была временной. Забегая вперед, скажу, что не так уж много времени спустя, без обсуждения, службу КГБвских соглядатаев восстановили уже в конце царствования Щелокова, а при Федорчуке это стало нормой, тем более, что началась охота на ведьм в рамках министерства. Любил получить информацию о других Чурбанов. Но против Чурбанова собирали информацию Федорчук, Лежепеков.
Фото статьи
…Ушел же я так. Однажды меня пригласил к себе Н. А. Щелоков. На столе ждал чай, конфеты, печенье. Я понял, что разговор будет необычный. Впрочем, не неожиданный. Чурбанов несколько раз заявлял, что надо обновлять руководство главков. А Щелоков говорил, что «тех, кого мы ценим, мы переведем на равноценную работу, тех, кто нас не удовлетворяет — попросим» и т.д. Долго ходил вокруг да около, пока я не спросил напрямую: — Скажите, Николай Анисимович, у Вас с Чурбановым есть ко мне претензии или я подпадаю под категорию тех, кто на что-то может надеяться? — Ну зачем Вы так? — сказал министр. — Вы же знаете, как мы Вас ценим. Помните, я Вам сказал, что Вы поработаете, а потом можете вновь заняться наукой? — Помню, — ответил я. — Но все в эти годы было сложнее, чем Вы обещали. — Ну что ж, такова жизнь, — последовал ответ. Короче говоря, я был назначен начальником ВНИИ МВД СССР. Щелоков, чувствуя свою вину, а, может быть в силу своего характера, всюду ездил со мной при церемонии перемещения на новую должность. В угрозыск он приехал, долго объясняя личному составу, почему меняется начальник, сказал, что благодарил меня за многолетнюю работу, а по приезде во ВНИИ говорил, какой я известный в стране и в мире ученый, что, получив многолетний практический заряд, смогу в науке принести еще больше пользы. С другими он так не поступал. Всё делали его помощники. Это было в середине 1979 года. До 1984 года, пройдя через федорчуковские мерзости, я работал начальником ВНИИ МВД, а затем мне опять выпала судьба войти в ту реку, в которую дважды не входят, а я, как и в угрозыск, — вошел. Вновь был назначен директором Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности. Такова жизнь. Старания федорчуков-лежепековых, смять меня, окончились крахом. И время было не то, и они были не те. «ВНУТРИ» МВД они были еще всемогущи, но не вовне… Впрочем, и «Внутри» не на долго. КАРПЕЦ Игорь Иванович, «Сыск» (записки начальника уголовного розыска). М., 1994
Другие новости